«Желали, чтобы нас побили в Севастополе». Как в России XIX века появилось антивоенное диссидентство

«Посмотрите — как следуют солдаты по всем трактам! Как встречают и провожают их везде обыватели, в городах и селах. Ведь это триумфальное шествие! С какой быстротой производятся рекрутские наборы! Студенты во всех университетах готовы хоть поголовно… Купцы жертвуют своими капиталами; бедняки несут свои лепты. Уголовный преступник в Сибири — и тот готов переродиться и совершить подвиг... О, русский человек! Сладко чувствовать, сознавать себя русским в такие минуты!» — восторженно писал царю Николаю I консервативный историк и публицист Михаил Погодин летом 1854 года, в самый разгар Крымской войны, незадолго до высадки англо-французских войск на полуострове.

Совсем иначе общество в тот же момент оценивает родоначальник народнического движения Николай Чернышевский:

«Чтоб русский народ в эту войну заодно шел с царем — нет. Я жил во время войны в глухой провинции и таскался среди народа, и смело скажу вот что: когда англо-французы высадились в Крым, то народ ждал от них освобождения. Крепостные — от помещичьей неволи, раскольники — свободы вероисповедания».

Кто из них прав? Свидетельства современников (в том числе позднее и самого Погодина) показывают, что скорее Чернышевский. Историк литературы и член Академии наук Александр Никитенко спустя много лет вспоминал: «Государь Николай Павлович хотел управлять государством как казармою. Заботясь единственно о дисциплинировании своего народа, он убивал в нем систематически его умственные силы и дошел до того, что не имел ни генералов, ни администраторов, а имел одних холопов, которые умели только говорить ему: „Слушаю-с“. До чего были доведены умы в царствование Николая, видно из того, что многие люди, честные и мыслящие, желали как единственного обуздания грубой воли повелителя, чтобы нас побили в Севастополе».

«Приходится даже бояться успехов русского оружия»

Если судить по официальным отчетам Третьего отделения и натужной патриотической пропаганде, то в начале крымской кампании все обстояло благополучно: Россия готова была «повторить 1812 год», сравнение с которым стало общим местом лоялистской публицистики. На последней странице брошюры Петра Боклевского «На нынешнюю войну» возвещалось:

Знайте ж, — машина готова,

Будет действовать как встарь,

Ее двигают три слова:

Бог, да Родина, да Царь.

«Смоленск кипел патриотическим энтузиазмом. Только и разговоров было о войне и победах, — вспоминал этнограф Максимилиан Маркс реакцию на объявление войны Англии и Франции. — „Шапками закидаем эту сволочь!“ — „Напрем, ударим, победим!“ — „Не нужно нам их вино и шелков, есть свои в Крыму и на Кавказе, а мало их — так есть меды и кислые щи!“ — „Вот посмотрим, как эти нищие обойдутся без нашего хлеба!“ — кричали смоляне».

На волне таких настроений Федор Глинка сочинил стихотворение «Кто кому нужнее», в котором призывал к «импортозамещению»:

Не нужны сукна нам и вата,

И ваша байка не нужна:

Сошьем мундир мы для солдата

И из домашнего сукна.

Патриоты были убеждены: Россия Европе нужнее, чем наоборот. Мемуаристка Александра Смирнова-Россет в апреле 1854 года писала Погодину из Дрездена: «Здесь уже просто голод, хотя в Германии был хороший урожай. Картофель так скверен и дорог, что скоро будет лакомством. Я убеждена, что картофель и всякие другие плоды больны от разных химических выдумок для усиления его производства. Сами западные умники начинают об этом говорить».

Даже Сергей Аксаков, автор «Записок» о рыбалке и охоте, в письме сыну Ивану тревожился, как бы Николай I не заключил преждевременного мира: «Все страшатся только одного, чтобы государь, по отеческой своей любви к России, не смутился бы теми жертвами, которые мы должны принести...»

Однако за внешним энтузиазмом тлело и другое чувство — ненависть к николаевскому режиму людей самых разных, порой противоположных политических взглядов. «Пока был жив Николай I, никогда в голову не приходило думать о пользах России», — писал убежденный западник Владимир Печерин.

«Высадка союзников в Крым в 1854 году, последовавшие затем сражения при Альме и Инкермане и обложение Севастополя нас не слишком огорчили, ибо мы были убеждены, что даже поражения России сноснее и даже для нее полезнее того положения, в котором она находилась в последнее время, — вспоминал славянофил Александр Кошелев. — Общественное и даже народное настроение, хотя отчасти бессознательное, было в том же роде».

Михаил Катков, будущий редактор «Московских ведомостей», в годы Крымской войны «с восторгом выбирал из газет места, где говорилось о поражениях». Будущий профессор и тайный советник Алексей Галахов пропускал уроки, которыми зарабатывал на жизнь, «если такой ценой можно было купить возможность услышать весточку о том, где и когда нас поколотили».

Поначалу у людей оппозиционных, но в целом благонамеренных, теплилась надежда, что война сама по себе переродит Россию. Но она быстро развеялась как дым. Кошелев, зная о печальной экономической ситуации в государстве, направил на имя царя записку с предложением организовать грандиозный внутренний займ: «Это может превратить государственную войну в народную и тем открыть правительству доступ к частным средствам страны, которые теперь тщательно от него скрываются». Результат оказался вполне предсказуем: записку передали «по принадлежности к министру финансов», и больше о ней автор «уже ничего не слыхал».

Оставалась надежда, что власть осознает необходимость перемен хотя бы через военную катастрофу. «Приходится даже бояться успехов русского оружия из опасения, чтобы это не придало правительству еще более силы и самоуверенности», — писал в январе 1855 года декан историко-филологического факультета Московского университета Тимофей Грановский.

«Мы были убеждены, что только бедствие, и именно несчастная война, могло произвести спасительный переворот, остановить дальнейшее гниение; мы были убеждены, что успех войны затянул бы еще крепче наши узы, окончательно утвердил бы казарменную систему; мы терзались известиями о неудачах, зная, что известия противоположные приводили бы нас в трепет», — вторил ему историк Сергей Соловьëв.

Подобное отношение неудивительно. Люди, верившие в европейское будущее России, в 1830–40-х пережили, как писал Петр Чаадаев, «страстную реакцию против просвещения, против идей Запада». Именно тогда с подачи Степана Шевырëва родилось пережившее и его, и саму империю клише о «загнивающей Европе». Заодно была сформулирована теория официальной народности, состоящая «в беспредельной преданности и повиновении самодержавию». Любовь к Отечеству подменялась любовью к Его Величеству. Эта идея нашла своих поклонников, но инакомыслящие видели, что при Николае I загнивает отнюдь не Европа, а Россия.

Александр Герцен, ненадолго поверив официальной пропаганде, писал: «Война для нас нежелательна ― ибо она пробуждает националистическое чувство. Позорный мир ― вот что поможет нашему делу в России». Лондонский эмигрант совершенно напрасно беспокоился. Крымская война породила какие угодно настроения, только не националистические. Это стало окончательно ясно в феврале 1855 года, когда был опубликован манифест о сборе ополчения на помощь регулярной армии, терпевшей в Крыму поражения одно за другим.

«Русские здесь — поколение, враждебное России»

«Набор ратников происходит совершенно так же, как и рекрут: идут с такой же неохотой», — писал родным Иван Аксаков. «Манифест об ополчении был принят всеми сословиями не только холодно, но даже с тяжелым чувством, — вспоминал Кошелев. — Как наборы рекрутов всегда возбуждали вой и плач, так и ополченцев провожали, будто они отправлялись на тот свет; не видно было в народе никакого воодушевления, хотя дело уже шло о защите своей земли».

Пример Ивана Аксакова, который добровольно пошел служить фурьером, был не слишком распространен. «Был свидетелем выборов офицеров в ополчение. Трудно себе представить что-нибудь более отвратительное и печальное, — констатировал Грановский. — Дворяне без зазрения совести откупались от выборов... такая тупость, такое отсутствие понятий о чести и о правде».

Максимилиан Маркс описывал эффектную сцену метаний предводителя дворянства Смоленской губернии князя Друцкого-Соколинского:

«„Государь! Мы прольем последнюю каплю нашей крови и ляжем костьми, защищая тебя и отечество!“ — кричал он с грудобитием, обращаясь к портрету. „Заложим жен наших и детей и пойдем поголовно, стар и млад“, — говорил он, повернувшись к дворянам. „Иду, государь, иду! А за мною все доблестное смоленское дворянство!“ — это к портрету. „Дети мои! Как же мне расстаться с вами! Нет! Я останусь здесь оберегать ваших жен и детей!“ — это к любезнейшим детям-дворянам. И последнее желание его исполнилось — он остался».

Ополчение двинулось на юг, по пути окончательно выбивая из населения все иллюзии о «святой войне за веру», как ее успела окрестить официальная пропаганда. Воровство, дебоширство, порой откровенные грабежи — как признавал помещик и литератор Александр Дружинин, «в этот набор пошли с рук порядочные негодяи», поэтому поведению ополченцев не приходилось удивляться. Регулярные войска, впрочем, оказались не лучше.

«Вы не можете себе представить, какую скверную память оставила русская армия, — писал Иван Аксаков уже из Симферополя. — Это был чистый разбой, грабеж, насилие, произведенное не солдатами, а офицерами и генералами. Военное начальство точно будто составило общий заговор для разграбления края, казны, жителей и несчастных солдат. Тут проходили и союзные войска, когда шли на южную сторону Севастополя, но никакого вреда не сделали. А что такое была уланская резервная дивизия Корфа! Она даже в пословицу вошла!»

По воспоминаниям очевидцев, патрули этой дивизии «беспрестанно захватывали несчастных татар под предлогом, что они намереваются перейти к неприятелю, и заставляли их откупаться, а в случае отказа представляли их начальству как изменников».

В Бендерах Аксаков понял: «Русские здесь — поколение беглых, враждебное России. Она является для них страшилищем, страною холода, неволи, солдатства, полицейщины, казенщины, и крепостное право, расстилающееся над Россиею свинцовою тучей, пугает их невыразимо».

В самой России между тем началось брожение в крестьянской среде. Погодин, еще несколько месяцев назад рисовавший царю картины народной поддержки, теперь бил тревогу: «Все раскольники так настроены, что легко могут быть обращены против правительства. Между раскольниками есть множество крепостных. Придайте же тому бунту, которого так страшился Пушкин, характер религиозный, что будет? Явись в какой-нибудь Архангельской или Вологодской глуши Шамиль, Пугачëв или Разин, он может пройти, проповедуя, триумфальным маршем несколько губерний и наделать правительству больше хлопот, чем бунт Екатерининского времени (восстание Пугачëва)».

В мае 1855 года, прибыв в Петербург, Погодин был ошеломлен настроением столичной публики: казалось, что про войну забыли, никто уже не думал о сборе пожертвований, все искали удовольствий, развлечений и ходили «без малейшей лишней морщины на лице».

Тут даже он, верный монархист, заговорил герценовским языком: «Будет ли худо, если сожгут у нас Петербург? Осмелюсь отвечать: едва ли! Может быть, сожжение Петербурга будет для России благодеянием небесным, великим подвигом Русского Бога, ангела-хранителя нашего. Петербург исполнил свое. Более он не может причинить ничего кроме вреда... Авось хоть эта война убедит нас, как она убедила Англию, в дрянности нашей административной системы и во лжи нашего положения».

Ненадолго Россию разбудила весть о сдаче Севастополя, бастионы которого пропаганда давно объявила «неприступными». Наступили новые прозрения. «Я давно уже подозревал, что русские войска не могут равняться с французскими; теперь я убедился в этом окончательно, — писал Сергей Аксаков сыну. — Куда возиться нам с народом, который весь, как один человек, может прийти в восторг от одного восклицания „Да здравствует Франция!“, который весь проникнут чувством военной чести и славы, который знает, за что умирает. Вера русского человека тиха и спокойна; он может за нее умирать, а не побеждать. Это страшная разница». Иван Аксаков был достаточно тактичен, чтобы не напоминать отцу, что еще полтора года назад тот опасался, как бы Николай I не остановил Россию на полпути к победе...

После сдачи Севастополя опечалились даже противники режима. Впрочем, грусть быстро прошла. «Падение Севастополя, разные другие поражения и дипломатические переговоры хотя нас и огорчали, однако мы не унывали, ибо чаяли наступления лучших для России дней», — вспоминал Кошелев.

В провинции настроения были проще. «Радостно поздравляли смоляне друг друга с окончанием войны. „Да ну ее, опротивела!“ — говорили с омерзением прежние ретивые охотники до медов и кислых щей», — писал Максимилиан Маркс.

Государственники упрекали россиян в отсутствии патриотизма, но не могли не признать: нельзя четверть века яростно выкорчевывать ростки самостоятельной мысли в людях, а потом требовать от них чувства сопричастности судьбам родины. Лоялист из лоялистов Николай Греч в своих записках сокрушался: «Может быть, граф Бестужев отстоял бы Севастополь». Но Александр Бестужев, один из самых ярких участников декабристского движения, давно сгинул в ссылке на Кавказе.

Где еще желали «поражения отечеству»?

Прошло четыре года, и читающая русская публика не без удивления обнаружила, что ее «пораженческие настроения» вовсе не были уникальны. В апреле 1859 года началась Австро-итало-французская война, и вскоре Times опубликовала заметку своего венского корреспондента, сообщавшего, что «очень многие из жителей Вены думают, что дурно бы было для государства, если бы австрийская армия одержала решительную победу. Если французы будут разбиты, высокомерие правительства, конечно, станет еще больше, нежели до начала войны, и оно опять начнет пренебрегать общественным мнением».

«В Западной Европе, — комментировал Чернышевский, — покажется невероятным, чтобы даже австрийские немцы считали несчастьем для государства тот случай, когда их правительство одержало бы победу… Но мы совершенно понимаем это чувство».

Действительно, тогда трудно было представить себе англичанина или француза-пораженца. Несмотря на ненависть французских республиканцев к «узурпатору» Наполеону III, окончательно похоронившему революцию 1848 года, престиж страны не был для них пустым звуком. Победа в Крыму над «северным деспотом» была принята с восторгом, война с Австрией за независимость Италии — тем более.

После триумфа в Севастополе Наполеон ввязывался во все новые авантюры, но со все меньшим успехом. Попытка создать в Мексике лояльную «империю» во главе с эрцгерцогом Максимилианом обернулась для Франции катастрофой. Наполеону пришлось пойти на либерализацию режима. Казалось бы, здесь императору стоило взять паузу в геополитических играх. «Изучать жизнь Цезаря — это прекрасно, — писали ему. — Но, ради бога, сир, изучайте ее на досуге, который вам предоставит прочный надежный мир». Однако вместо этого в июле 1870 года Франция объявила войну Пруссии.

Случилось небывалое: теперь уже сами французы желали поражения своему отечеству. «Пусть Империя рухнет, даже под тяжестью поражения; Франция выиграет — она получит свободу», — писал Виктор Гюго. «Империя должна пасть, а если она может пасть только через поражение — пусть падет так», — вторил ему Шарль Делекслюз. «Пусть армия проиграет битву — лишь бы народ выиграл страну», — надеялся Жюль Валлес. Подобные цитаты из августа 1870-го можно приводить бесконечно. Публицисты, депутаты, эмигранты, будущие коммунары и их противники продолжали говорить об этом и тогда, когда три прусские армии уже вторглись во Францию.

4 сентября 1870 года, на следующий день после разгрома французской армии под Седаном, режим Наполеона III закончился бескровной революцией. С этого момента Франция стала республикой.

От российских современников тех событий не ускользнула параллель между Крымской и Франко-прусской войнами. «История ясно показывает, что государства погибают не от поражений, а от неспособности понять их значение и извлечь из них необходимые выводы», — эта озвученная Борисом Чичериным мысль стала практически общим местом. Однако во Франции перемены оказались необратимыми, тогда как в России реформы Александра II так и не были зафиксированы в конституции, поэтому его наследнику не составило труда откатить многое из сделанного отцом назад.

Разница состояла и в масштабах военных катастроф. Падение Севастополя после 11-месячной обороны не шло ни в какое сравнение с мгновенным окружением одной французской армии в Меце и разгромом и пленением другой — вместе с самим императором — под Седаном. Потрясение подобной силы Россия испытала лишь через полвека — и только тогда, после Мукдена и Цусимы, впервые в своей истории она превратилась в конституционную монархию.